Неточные совпадения
— Слушай-ко, нелюдимость твоя замечена, и, пожалуй, это вредно тебе.
Считают тебя эдаким, знаешь, таинственным деятелем, который —
не то чтобы прячется, а — выжидает
момента. Ходит слушок, что за тобой числятся некоторые подвиги, будто руководил ты Московским восстанием и продолжаешь чем-то руководить.
Все эти местности кишат людьми, которые, несмотря на уверения, что понятие о государстве есть понятие безразличное, независимое ни от национальностей, ни даже от исторических преданий, никак
не могут понять, почему они обязаны с такого-то
момента считать своимгосударством Францию, а
не Италию, Германию, а
не Данию и
не Францию.
— Как? — вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой, — вот обидчивость! Э, да мы в ярости? — отчеканил он всё с тем же видом обидного высокомерия. — В такой
момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего
считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной
не обижаться. Я это вчера рекомендовал.
Петр Верховенский в заседании хотя и позвал Липутина к Кириллову, чтоб удостовериться, что тот примет в данный
момент «дело Шатова» на себя, но, однако, в объяснениях с Кирилловым ни слова
не сказал про Шатова, даже
не намекнул, — вероятно
считая неполитичным, а Кириллова даже и неблагонадежным, и оставив до завтра, когда уже всё будет сделано, а Кириллову, стало быть, будет уже «всё равно»; по крайней мере так рассуждал о Кириллове Петр Степанович.
Ему нисколько
не было обидно, что одного его даже вешать
не стоит, и он этому
не поверил,
счел за предлог, чтобы отсрочить казнь, а потом и совсем отменить ее. И радостно стало: смутный и страшный
момент, о котором нельзя думать, отодвигался куда-то вдаль, становился сказочным и невероятным, как всякая смерть.
Для него приезд Вагнера и личное сближение явились решающим
моментом в его композиторстве. Но и такого восторженного своего поклонника Вагнер
считал чем-то настолько незначительным, что в своей переписке из этой эпохи
не упоминает ни о нем, ни о каком другом композиторе, — ни о Даргомыжском, ни о Балакиреве; а о Рубинштейне — в его новейшей биографии — говорится только по поводу интриги, которую якобы Рубинштейн собирался повести против него в Петербурге (?).
Я упрекал папу, что он неправильно вел и ведет воспитание детей; что он воспитывал нас исключительно в правилах личной морали, — будь честен,
не воруй,
не развратничай; граждан он
не считал нужным в нас воспитывать;
не считал даже нужным раскрывать нам глаза на основное зло всей современной нашей жизни — самодержавие; что воспитывал в нас пай-мальчиков; что это антиморально говорить; „Сначала получи диплом, а потом делай то, что
считаешь себя обязанным делать“: в каждый
момент человек обязан действовать так, как ему приказывает совесть, — пусть бы даже он сам десять лет спустя признал свои действия ошибочными.
Не подозревавший такой нравственной силы в молодой женщине, Федор Дмитриевич
считал ее самообманывающейся в своем счастье и еще более страдал в предвидении
момента, когда повязка спадет с глаз несчастной графини и она лицом к лицу встретится с ужасной действительностью, способной убить ее как удар молнии.